Дремала душа, как слепая, Так пыльные спят зеркала, Но солнечным облаком рая, Ты в темное сердце вошла.

 Лариса Рейснер

Они познакомились в 1916 году, в «Бродячей собаке», где собирался тогда весь интеллектуальный бомонд Петербурга. Пили вино, читали новые стихи, спорили о судьбе России. Все, как и полагается. А после влюбленные пары, разгоряченные словесной страстью и табачным дымом, безудержно бросались в петербургскую ночь. Увидев впервые Ларису, Гумилев сказал своим спутникам: «Очень красива». Послушав стихи Рейснер, добавил: «Но бездарна». После этих слов Лариса проплакала всю ночь, вспоминая презрительный взгляд холодных татарских глаз. Бездарна! И это он посмел сказать после громких аплодисментов в ответ на ее выступление. Но даже эта обида не смогла пересилить зарождающейся страсти.

Гордая полька, выросшая в роскоши и родительской любви, знала себе истинную цену. Женственная, ироничная, она, тем не менее, обладала мужским складом ума. Всерьез интересовалась политикой и медициной, а в свободное время баловалась литературой. Именно баловалась, поскольку вскоре Лариса с сожалением поняла: стихи, которые она пишет, далеки от совершенства. И она нашла силы и мужество отказаться от них. Что-что, а графоманство Лариса не признавала ни в каком виде. Зато, попробовав себя в роли журналиста, Рейснер уже не могла отказаться от этого интеллектуального наркотика. Она стала превосходным очеркистом и репортером, поскольку обладала необходимыми для этого качествами: собственным стилем, умом, коммуникабельностью и страстью к путешествиям.
Вспоминая Ларису Рейснер, современники говорили: «Гордячка и недотрога!». Потом, помолчав, восхищенно добавляли: «Но какая красавица!». Длинные русые волосы, уложенные в античную прическу, серо-зеленые глаза, надменный изгиб губ и стройная летящая фигура заставляли мужские сердца биться в силках желания. Перед ней никто не мог устоять Николай Гумилев любил красивых женщин, и никогда этого не скрывал. Лариса Рейснер была женщиной не только красивой — исключительной. К этому внезапному роману мужа Анна Ахматова сперва отнеслась спокойно, благо до этого их было несчетное количество. И только потом, в самый его разгар испытала болезненную ревность. Лариса же увлеклась настолько, что впервые была готова отдать свою свободу в обмен на обручальные цепи. Но вот парадокс: Гумилев, предлагавший всем своим женщинам законный брак, предложения Рейснер так и не сделал. Девушка, которая чуть ли не на второй день знакомства согласилась на интимное свидание, была недостойна подобной чести. Лариса же не думала об условностях: впервые в жизни она любила....

Это была странная любовь, замешанная на страсти и предчувствии скорой гибели. Оба будто знали, что их судьбы скоро нелепо оборвутся, и старались удержать иллюзорное мгновение как можно дольше. Как они любили друг друга! Жадно, нежно, бесстыдно. Наслаждение жизнью и близостью тел сказывалось в каждом движении, каждом поцелуе и прикосновении. Они медленно растворялись в своей любви, скользя по грани влажных чувственных снов. И было неважно, что за стеной визгливо хохотали проститутки и пересчитывали деньги пьяные сутенеры. Они в этот момент были далеко — на озере Чад, Мадагаскаре, ловя прозрачные нити жемчугов.
 Не дорожи теплом ночлега,
Меха любимые надень.
Сегодня ночь, как лунный день,
Встает из мраморного снега.
Ты узнаешь подвижный свет
И распростертые поляны.
И дым жилья, как дым кальяна,
Тобою вызванный, поэт.
А утром розовым и сизым,
Когда обратный начат путь,
Чья гордая уступит грудь
Певучей радости Гафиза?

Лариса Рейснер

 Впрочем, вскоре любовь Ларисы обернулась неприкрытой болью. Она узнала о романе Николая Гумилева с другой женщиной. Больше всего Рейснер возмутил тот факт, что он одновременно встречался с ними обеими. Такой измены и обмана она ему не простила. Хотя... В общем-то, они были квиты. Делая Ларисе предложение, Гумилев не знал, что она была замужем.
 Много есть людей, что, полюбив,
Мудрые, дома себе возводят,
Возле их благословенных нив
Дети резвые за стадом бродят.

А другим - жестокая любовь,
Горькие ответы и вопросы,
С желчью смешана, кричит их кровь,
Слух их жалят злобным звоном осы.

А иные любят, как поют,
Как поют и дивно торжествуют,
В сказочный скрываются приют;
А иные любят, как танцуют.

Как ты любишь, девушка, ответь,
По каким тоскуешь ты истомам?
Неужель ты можешь не гореть
Тайным пламенем, тебе знакомым?

Если ты могла явиться мне
Молнией слепительной Господней,
И отныне я горю в огне,
Вставшем до небес из преисподней?

Николай Гумилев

От горечи ее излечила революция. Наконец-то «Ионический завиток» нашел свое настоящее место в жизни. Рейснер искренне не понимала тех, кто бежал от революции, считал ее проклятием для всей страны. Какое проклятие? Разве можно проклинать ураган или внезапно проснувшийся вулкан?! Нет, с ними можно смириться, им можно противостоять, но существует и третий выход — можно стать частью целого и черпать в этом силы и радость. Лариса Рейснер избрала третий путь. Она с восторгом облачилась в мужской костюм, став комиссаром Балтфлота. По одной из легенд, именно по приказу Рейснер был начат обстрел Зимнего в знаменитую октябрьскую ночь 1917 года.

Страдания последний монолог,
Живой обман, на истину похожий,
Становится печальнее и строже
И, наполняя болью каждый слог,
Уходит, как освобожденный бог,
Склониться у неведомых подножий.
Но ты – другой. Как нищий и прохожий,
Поэзии непонятый залог,
Всегда один, смешон и безрассуден,
На баррикадах умирает Рудин.
Когда-нибудь нелицемерный суд
Окончит ненаписанные главы,
И падших имена произнесут
Широкие и полные октавы.

Лариса Рейснер

Без страха Лери ринулась и в дым Гражданской войны, революционерка и комиссарша Волжской флотилии, словно только кровь и смерть могли насытить ее жадную и неистовую натуру. На самом деле она бежала от боли потерянной любви. На фронте познакомилась с будущим мужем — Федором Раскольниковым. Новое стремительное увлечение: одни и те же цели, идеалы, сходство характеров. Раскольников обожал свою воинственную валькирию, и, казалось, этот брак обречен на постоянство.
Возможно, все так и было бы... Но кто мог сравниться с Гумилевым? В 1921 году пламенный революционер сменил амплуа: он превратился в полпреда. Федора вместе с женой отправили с посольской миссией в Афганистан.
Отправили, между прочим, в эшелоне специального назначения. Супруги разместились в мягком удобном купе. Приятное путешествие в теплую страну, где все есть в достатке, подальше от голодного Петрограда, измученных грязных людей; к розам, фруктам, солнцу. Чего еще вам надо, Лариса Михайловна? Опасности, борьбы, оружия, господа. Только и всего. Роль первой леди навевала скуку, местные достопримечательности приелись через пару месяцев. Раскольникова Афганистан устраивал полностью. Она же не умела и не хотела жить в достатке и праздности...
Известие о гибели Николая Гумилева нашло Ларису именно в Афганистане. Без конца перечитывала скупые строчки. Расстрелян… По приговору… И наивно верила, что была бы в тот момент в Петрограде, то сумела спасти человека, которого до сих пор продолжала любить. На ее столе лежала пухлая тетрадь — начало романа «Реквием», истинная история любви и разлуки Лери и Гафиза. После смерти Гумилева она больше не раскрывала эту тетрадь. Жизнь, казалось, потеряла смысл.
Лариса Рейснер пережила свою единственную любовь на пять лет.Ее последнее письмо к Николаю Гумилеву наполнено особой нежностью и горечью:

«В случае моей смерти все письма вернутся к вам. И с ними то странное чувство, которое нас связывало, и такое похожее на любовь.
И моя нежность – к людям, к уму, поэзии и некоторым вещам, которая благодаря Вам – окрепла, отбросила свою собственную тень среди других людей – стала творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то должны еще раз со мной встретиться, еще раз говорить, еще раз все взять и оставить. Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны, Вы, Ваши стихи и поступки. Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог
Ваша Лери»

 Николай Гумилев

Политические страсти часто искажают подлинную перспективу людей и событий. Произнося сегодняшний приговор, забывают, что революцию в России совершили не большевики, что радикализм был культурной традицией всего русского общества. Что поэтов убивали не только красные, но и белые (Осипа Мандельштама лишь чудом не расстреляли в Крыму). Да и саму Рейснер, проживи она подольше, конечно, ликвидировали бы "новые коммунисты". Ей никогда не доверяли до конца. "Путь ее был вполветра, вразрез" (В. Шкловский). 

Ты, меня любивший дольше Времени. - Десницы взмах! - Ты меня не любишь больше: Истина в пяти словах.

Марина Цветаева

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной -
Распущенной - и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе...
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня - не зная сами! -
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце, не у нас над головами,-
За то, что вы больны - увы! - не мной,
За то, что я больна - увы! - не вами!

Марина Цветаева

Родилась 26 сентября (8 октября н.с.) в Москве в высококультурной семье. Отец, Иван Владимирович, профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед, стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств (ныне Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Мать происходила из обрусевшей польско-немецкой семьи, была талантливой пианисткой. Умерла в 1906, оставив двух дочерей на попечение отца.
Детские годы Цветаевой прошли в Москве и на даче в Тарусе. Начав образование в Москве, она продолжила его в пансионах Лозанны и Фрейбурга. В шестнадцать лет совершила самостоятельную поездку в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс истории старофранцузской литературы.
Стихи начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься с шестнадцати, а два года спустя тайком от семьи выпустила сборник «Вечерний альбом», который заметили и одобрили такие взыскательные критики, как Брюсов, Гумилев и Волошин. С первой встречи с Волошиным и беседы о поэзии началась их дружба, несмотря на значительную разницу в возрасте. Она много раз была в гостях у Волошина в Коктебеле. Сборники ее стихов следовали один за другим, неизменно привлекая внимание своей творческой самобытностью и оригинальностью. Она не примкнула ни к одному из литературных течений.
В 1912 Цветаева вышла замуж за Сергея Эфрона, который стал не только ее мужем, но и самым близким другом.

Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? - Чья победа? -
Кто побежден?

Все передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?

Кто был охотник? - Кто - добыча?
Все дьявольски-наоборот!
Что понял, длительно мурлыча,
Сибирский кот?

В том поединке своеволий
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце - Ваше ли, мое ли
Летело вскачь?

И все-таки - что ж это было?
Чего так хочется и жаль?
Так и не знаю: победила ль?
Побеждена ль?

Марина Цветаева
Годы Первой мировой войны, революции и гражданской войны были временем стремительного творческого роста Цветаевой. Она жила в Москве, много писала, но почти не публиковалась. Октябрьскую революцию она не приняла, видя в ней восстание «сатанинских сил». В литературном мире М. Цветаева по-прежнему держалась особняком.
В мае 1922 ей с дочерью Ариадной разрешили уехать за границу — к мужу, который, пережив разгром Деникина, будучи белым офицером, теперь стал студентом Пражского университета. Сначала Цветаева с дочерью недолго жили в Берлине, затем три года в предместьях Праги, а в ноябре 1925 после рождения сына семья перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая. Жить в столицах было не по средствам, приходилось селиться в пригородах или ближайших деревнях.
Творческая энергия Цветаевой, невзирая ни на что, не ослабевала: в 1923 в Берлине, в издательстве «Геликон», вышла книга «Ремесло», получившая высокую оценку критики. В 1924, в пражский период — поэмы «Поэма Горы», «Поэма Конца». В 1926 закончила поэму «Крысолов», начатую еще в Чехии, работала над поэмами «С моря», «Поэма Лестницы», «Поэма Воздуха» и др. Большинство из созданного осталось неопубликованным: если поначалу русская эмиграция приняла Цветаеву как свою, то очень скоро ее независимость, ее бескомпромиссность, ее одержимость поэзией определяют ее полное одиночество. Она не принимала участия ни в каких поэтических или политических направлениях. Ей «некому прочесть, некого спросить, не с кем порадоваться», «одна всю жизнь, без книг, без читателей, без друзей...». Последний прижизненный сборник вышел в Париже в 1928 — «После России», включивший стихотворения, написанные в 1922 — 1925.
К 1930-м годам Цветаевой казался ясным рубеж, отделивший ее от белой эмиграции: «Моя неудача в эмиграции — в том, что я не эмигрант, что я по духу, т.е. по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда...» В 1939 она восстановила свое советское гражданство и вслед за мужем и дочерью возвратилась на родину. Она мечтала, что вернется в Россию «желанным и жданным гостем». Но этого не случилось: муж и дочь были арестованы, сестра Анастасия была в лагере. Цветаева жила в Москве по-прежнему в одиночестве, кое-как перебиваясь переводами. Начавшаяся война, эвакуация забросили ее с сыном в Елабугу. Измученная, безработная и одинокая поэтесса 31 августа 1941 покончила с собой.

Милый Александр Васильевич, далекая любовь моя… Я думаю о Вас все время, как всегда, друг мой, Александр Васильевич, и в тысячный раз после Вашего отъезда благодарю Бога, что Он не допустил Вас быть ни невольным попустителем, ни благородным и пассивным свидетелем совершающегося гибельного позора. Я так часто и сильно скучаю без Вас, без Ваших писем, без ласки Ваших слов, без улыбки моей безмерно дорогой химеры.

Анна Тимирева, 7 марта 1918 г.

… Где Вы, радость моя, Александр Васильевич? На душе темно и тревожно. Я редко беспокоюсь о ком-нибудь, но сейчас я точно боюсь и за Вас, и за всех, кто мне дорог… Господи, когда я увижу Вас, милый, дорогой, любимый мой Александр Васильевич. Да хранит Вас Господь, друг мой дорогой, и пусть Он поможет Вам в Ваши тяжкие дни. До свидания — если бы поскорей.

Анна Тимирева, 21 марта 1918 года

…Милый Александр Васильевич, я буду очень ждать, когда Вы напишете мне, что можно ехать, надеюсь, что это будет скоро. А пока до свиданья, милый, будьте здоровы, не забывайте меня и не грустите и не впадайте в слишком большую мрачность от окружающей мерзости. Пусть Господь Вас хранит и будет с Вами. Я не умею целовать Вас в письме.

Анна Тимирева, 17 сентября 1918 г.

Но я же живая и совсем не умею жить, когда кругом одно сплошное и непроглядное уныние. И потому, голубчик мой, родной Александр Васильевич, я очень жду Вас, и Вы приезжайте скорее и будьте таким милым, как Вы умеете быть, когда захотите, и каким я Вас люблю.

Анна Тимирева, 14 февраля 1918 г.

Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя бесконечно дорогая, и так [еще] жива передо мной картина нашей встречи, так же мучительно и больно, как будто это было вчера, на душе… без Вас моя жизнь не имеет ни того смысла, ни той цели, ни той радости. Вы были для меня в жизни больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно.

Александр Колчак, лето 1916

…В минуту усталости или слабости моральной, когда сомнение переходит в безнадежность, когда решимость сменяется колебанием, когда уверенность в себе теряется и создается тревожное ощущение несостоятельности, когда все прошлое кажется не имеющим никакого значения, а будущее представляется совершенно бессмысленным и бесцельным, в такие минуты я прежде всегда обращался к мыслям о Вас, находя в них и во всем, что связывалось с Вами, с воспоминаниями о Вас, средство преодолеть это состояние.

Александр Колчак, 9 мая 1917 г.

Только о Вас, Анна Васильевна, мое божество, мое счастье, моя бесконечно дорогая и любимая, я хочу думать о Вас, как это делал каждую минуту своего командования. Я не знаю, что будет через час, но я буду, пока существую, думать о моей звезде, о луче света и тепла — о Вас, Анна Васильевна. Как хотел бы я увидеть Вас еще раз, поцеловать ручки Ваши.

Александр Колчак, [6 июня 1917 г.]

        Для меня нет другой радости, как думать о Вас, вспоминать редкие встречи с Вами, смотреть на Ваши фотографии и мечтать о том неизвестном времени и обстановке, когда я Вас снова увижу. Это единственное доказательство, что надежда на мое счастье существует… Когда-нибудь я получу от Вас несколько слов, которые так бесконечно для меня дороги, как все, что связано с Вами.

Александр Колчак, 8/21 августа

Моя милая, дорогая, обожаемая Анна Васильевна.
Господи, как Вы прелестны на Ваших маленьких изображениях, стоящих передо мною теперь. Последняя фотография Ваша так хорошо передает Вашу милую незабываемую улыбку, с которой у меня соединяется представление о высшем счастье, которое может дать жизнь, о счастье, которое может явиться наградой только за великие подвиги. Как далек я от них, как ничтожно кажется все сделанное мною перед этим счастьем, перед этой наградой…

Александр Колчак, [август 1917 г.]

Дорогая, милая, обожаемая Анна Васильевна.
…У меня нет слов, нет умения ответить Вам; менее всего я мог предполагать, что Вы… так близко от меня. Получив письмо Ваше, я… отложил его на несколько часов, не имея решимости его прочесть. Несколько раз я брал письмо в руки и у меня не хватало сил начать его читать. Что это, сон или одно из тех странных явлений, которыми дарила меня судьба. Ведь это ответ на мои фантастические мечтания о Вас — мне делается почти страшно, когда я вспоминаю последние. Анна Васильевна, правда ли это или я, право, не уверен, существует ли оно в действительности или мне только так кажется.

Александр Колчак, 29 апреля 1918 г.

Анна Тимирева,была любимой женщиной великого человека А.Колчака (военного,ученого) оставалась верной ему до конца его дней и после его смерти скиталась по лагерям и ссылкам, сохранила эту любовь на всю свою жизнь, пережила свою любовь больше чем на 20 лет...

А.Колчак